Назад в 70-ые? Нынешний нефтяной кризис может ударить гораздо больней
Нефтяной шок 70-ых положил начало и глубинным историческим переменам, пишет Advance. Нынешняя ситуация многим отличается, но стратегическая напряженность та же. Продолжительная блокада Ормузского пролива может оказать такое действие, которое по скорости и масштабам удара превзойдет шок 70-х.
Пока танкеры стоят, а рынки все грезят о мире, вопрос, насколько долго система может скрывать трещины, которые множатся под поверхностью.
ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>>
Когда сегодня снова говорят о танкерах, морских проливах и панических скачках цен, коллективная память буквально автоматически возвращается в 1970-е годы. Причина проста. В то десятилетие нефть перестала быть просто промышленным топливом и превратилась в явный инструмент геополитики, инструмент давления, который охватил все, начиная с цен на бензин и отопление вплоть до выбора правительств и судьбы целых социальных моделей. Нынешняя американо-израильская война против Ирана вместе с параличом Ормузского пролива возвращает вопрос в центр мирового внимания и возрождает старую дилемму, сколько современная система может выдержать прекращение потока энергоносителей?
Первый серьезный шок принес октябрь 1973 года, когда арабские добытчики нефти, разочарованные американской и западной поддержкой Израиля во время войны Судного дня (в ней участвовала коалиция арабских государств под предводительством Египта и Сирии против Израиля с 6 по 25 октября 1973 года), ввели эмбарго и скоординированное сокращение добычи. Удар оказался мощным и политически точным. Западные экономики уже несколько десятилетий основывали свой рост на дешевой и доступной энергии. Автомобильная промышленность, городской образ жизни, нефтехимия, распространение частного транспорта и вся архитектура общества потребления основывались на барреле, который должен был оставаться стабильным. За несколько месяцев цена нефти выросла почти в четыре раза, и стало понятно, насколько хрупок этот порядок.
Последствия распространились на все. Топливо принялись экономить, на бензозаправках выстраивались очереди, инфляция затронула продовольствие, ЖКХ и транспорт, а предприятия начали ограничивать производство и сокращать рабочие места. Тогда в широкое употребление вошло понятие стагфляции: комбинация высокой инфляции и экономической стагнации, которая обеспокоила политические и экономические элиты того времени. Прежняя убежденность в том, что государства могут относительно просто управлять кризисами, быстро испарилась. В Великобритании, например, энергетические ограничения и недовольство рабочих ослабили правительство Эдарда Хита, а в США потребители впервые массово ощутили, что послевоенное процветание не бесконечно.
Удар по стоимости энергоносителей привел и к социальному кризису. Зарплаты отставали от расходов на жизнь; забастовки проводились одна за одной; росла безработица, а доверие к институтам слабло. Для многих домохозяйств кризис означал ежедневные счета за топливо, питание и отопление, которые превратились в тяжкий груз. Нефть также превратилась в канал, по которому геополитические конфликты проникали напрямую в "гостиные" индустриального Запада. 70-е годы стали десятилетием, когда внешняя политика, социальная напряженность и экономическая неопределенность слились воедино.
Тот кризис положил начало и глубинным историческим переменам. Нефтяной шок соединился с распадом послевоенного монетарного порядка, падением доходности в промышленности и растущей мощей синдикатов. Правительства и крупный капитал принялись искать новую модель управления кризисом, и эта модель в следующем десятилетии обрела черты высоких процентных ставок, финансиализации, деиндустриализации и нападок на организованное рабочее движение. Иными словами, шок 1973 года оставил след далеко за пределами рынка энергоносителей. Он помог открыть двери для неолиберального поворота, который глубоко изменит распределение богатств и власти от Лондона и Нью-Йорка до государств глобального Юга, которые под грузом долгов вошли в новую эру зависимости.
Второй вал пришелся на 1979 год, когда произошла Иранская революция. Одного падения добычи в Иране оказалось достаточно, чтобы рынки, уже пострадавшие от травмы 1973 года, отреагировали новым скачком цен и новым раундом страха. В тот момент стало совершенно понятно, что Ближний Восток превратился в пространство, от которого зависит самое сердце промышленной цивилизации. Целый ряд решений о ставках, бюджетах, зарплатах и инвестициях подчинялись тому, что происходит в нескольких ключевых точках Персидского залива. Энергетическая безопасность с тех пор стала одним из главных мерил глобальной мощи.
Нынешняя ситуация многим отличается, но стратегическая напряженность та же.Ормузский пролив представляет собой узкое горлышко, через которое проходит огромное количество мировой нефти, СПГ и товаров, связанных с энергетическим сектором. Когда это горлышко закрыто, последствия ощущаются не только на АЗС, но и на НПЗ, в области страхования, грузоперевозок, производства удобрений, выработки электроэнергии и отражаются на всей цепочке мировой логистики. В мире, который привык к бесперебойному потоку нефти и сырья, любая продолжительная задержка становится ударом по кровеносной системе глобализации.
При этом современный мир располагает защитными механизмами куда более развитыми, чем в 70- годы. Есть большие стратегические резервы, рынки разнообразны, энергетическая эффективность выше, а доля нефти в стабильности доллара или евро меньше, чем полстолетия назад. Многие государства уже накопили опыт в области кризисного управления, и часть потребления переключается на другие источники энергии. Однако современная устойчивость имеет свою цену. Мировая экономика сегодня зависит от очень быстрых поставок, малых запасов, сложных финансовых ожиданий и точно скоординированных цепочек поставок. Рынки реагируют еще до того, как физический дефицит становится полностью очевидным.
Поэтому продолжительная блокада Ормузского пролива может оказать такое действие, которое по скорости и масштабам удара превзошло бы шок 70-х. НПЗ какое-то время могут работать за счет ранее полученных объемов; государства могут прибегнуть к резервам, а некоторые добытчики могут попытаться компенсировать часть дефицита. Потом начнется куда более трудная фаза, когда грузоперевозчики будут менять трассы, страховщики поднимут премии, покупатели в панике будут искать альтернативные поставки, а цены начнут расти на всех уровнях одновременно. Зависимые от импорта азиатские экономики первыми окажутся под ударом. Европа ощутит на себе новый вал проблем для промышленности и домохозяйств, а бедные станы столкнутся с ростом цен на продовольствие, топливо и кредиты.
Такой сценарий только усиливает опасность характерную для XXI века. Нынешний энергетический шок быстро соединился с прежним грузом высокого государственного долга и частных задолженностей, замедленным ростом, напряженностью на рынке труда и политически фрагментированных обществ. Центральные банки рискуют угодить в известную ловушку: смягчение монетарной политики может подстегнуть инфляцию, а новые ужесточения загонят экономику в рецессию. Кризис одновременно охватил бы энергетику, финансовый сектор, социальную стабильность и политику на фоне реальной угрозы распространения недовольств, краха правительств и новой волны авторитаризма.
Именно поэтому сравнивать нынешнюю ситуацию с 70-ми целесообразно, но при этом не стоит все упрощать и предаваться ностальгии по простым решениям. Тогдашние очереди на бензоколонках были явным символом глубокого перелома в мировой экономике. Современный мир может увидеть другие картины: опоздание в доставке грузов, шоки на биржах и новая спираль удорожания, которое затронет все, начиная с транспорта и заканчивая продовольствием. Урок остается прежним. Энергетические кризисы охватывают все структуру современной жизни, переформатируют власть, стимулируют социальные конфликты и раскрывают, насколько мировой порядок зависим от узких географических горлышек, где встречаются война, имперская политика и капитал.