Певица BEARWOLF: «Чем ярче ты горишь, тем больше вокруг тебя шума»

Певица без купюр рассказала: как переезд из Владивостока в Москву с тысячей рублей в кармане закалил характер, почему она не стала «правильной версией женщины», за что травили в детстве и какую неожиданную пользу принес красный диплом товароведа.

Сегодня BEARWOLF — одна из самых заметных новых героинь музыкальной сцены: ее треки «Годзилла» и «Феникс» стали вирусными, песни набирают миллионы прослушиваний, а интерес к ней растет с каждой новой записью. Но за этим успехом — длинный личный путь: работа фитнес-тренером, блог, поиск себя, переезд в Москву и постепенное понимание того, что именно музыка может соединить весь ее предыдущий опыт.

— Валерия, пока ехала к вам на интервью, решила переслушать все ваши песни. И, честно говоря, осталась под большим впечатлением...

— Я, кстати, тоже постоянно слушаю свои песни.

— Серьезно? Я была уверена, что артисты так не делают.

— Многие — да. Но у меня совершенно другой случай. Я слушаю только свои песни. Правда. И для меня это не про самолюбование, а скорее про состояние. Более того, они однажды буквально сработали как терапия. Мне стало физически плохо, я включила «Голоса», и отпустило. С тех пор еще сильнее чувствую, что музыка очень влияет на состояние человека. На меня точно.

Причем это не единичная история. Когда я сдавала на права и очень нервничала, музыка тоже буквально собирала меня. В какой-то момент я просто села, включила песню и смогла настроиться. Для меня это уже почти доказанный механизм: музыка очень сильно влияет на психику и на то, в каком состоянии ты находишься.

— У вас довольно стремительный путь: активный взлет начался совсем недавно, в 2023 году. Не кружится голова от такой скорости?

— Нет. У меня вообще нет ощущения, что я вдруг стала звездой. Другие люди могут это так воспринимать, а ты просто продолжаешь жить, работать, двигаться вперед. Внутри ничего радикально не меняется. Да, появляются возможности: можно больше вкладывать в концерт, съемки, визуал, команду. Можно купить себе что-то приятное. Но ты остаешься тем же человеком, который просто очень много работает.

— А какой была первая приятная покупка, помните?

— У меня вообще нет привычки делать какие-то демонстративные покупки. Я спокойно к этому отношусь. Но люблю интересную обувь, например Balenciaga или Rick Owens. Для меня это не про статус, а скорее про форму, про характер вещи. Хотя была одна история, которая выбивается: выставочные берцы Balenciaga. Они стоили очень дорого, потому что это редкая пара, ее сложно было привезти. Но я их обожаю: выступаю и снимаюсь в них. Для меня важно, что вещь работает, а не просто лежит.

— Сейчас, когда появился стабильный доход, ваше отношение к деньгам изменилось?

— Скорее приходит ощущение, что наконец можно дышать спокойнее. Раньше все было очень нестабильно. Я переехала из Владивостока в Москву, и здесь пришлось буквально заново выстраивать жизнь. Дома рядом были семья, близкие, привычная опора, а здесь совсем другая реальность. Нужно было постоянно искать возможности, много работать, как-то держаться. Бывали моменты, когда у меня оставалась всего тысяча рублей и на эти деньги нужно было и жить, и ездить по делам. Конечно, такие обстоятельства закаляют. У нас в семье вообще было принято всего добиваться самостоятельно. И честно говоря, потом это очень помогает.

— И к музыке вы пришли не сразу.

— Да, мой путь к ней действительно оказался долгим. Но, наверное, я всю жизнь шла не столько именно к музыке, сколько к попытке понять себя: кто я, в чем моя сила и как мне реализоваться.

Я много чем занималась. Работала фитнес-тренером, у меня есть диплом, и эту сферу я до сих пор хорошо чувствую: понимаю, как устроены тело, тренировочный процесс, питание. У моих клиентов были серьезные результаты. Параллельно я вела блог: с детства выкладывала фотографии, стихи, какие-то атмосферные вещи, и постепенно вокруг этого собирались люди. Но стать большим успешным блогером в классическом смысле у меня не получилось. Все эти схемы, воронки, курсы, структурные продажи — совсем не моя стихия. Я слишком творческий человек для такой системы.

Зато в какой-то момент поняла, что очень точно чувствую визуал: начала снимать, придумывать образы, работать с одеждой, с подачей, с настроением кадра. И тогда стало ясно, что одна из моих сильных сторон — умение почувствовать, как упаковать идею, человека, состояние.

Был и довольно долгий внутренний поиск. Мне какое-то время казалось, что я должна стать «правильной» версией женщины — соответствовать чужим представлениям о женственности, мягкости, успехе. Я долго разбиралась, что мне действительно близко, а что навязано.

— Это период, когда вы уехали на Бали и прожили там несколько месяцев?

— Да, семь месяцев. Это тоже было частью поиска. Я пробовала разное, слушала всех подряд, мне казалось, что кто-то другой знает о жизни больше, чем я. Но со временем поняла, что не нужно подгонять себя под чужие ожидания. Важно быть там, где вам по-настоящему хорошо.

— При этом у вас довольно неожиданное образование — вы ведь товаровед?

— Да, у меня красный диплом по товароведению. (Смеется.) Если что, могу провести приемку продуктов — это, пожалуй, единственное, что точно умею по специальности.

— Как вы вообще туда попали?

— Из прагматичных соображений. Мне нужно было поступить на бюджет, чтобы родители не платили за учебу. Были варианты: менеджмент, экономика, товароведение, и я выбрала последнее, потому что подумала: хотя бы в продуктах буду разбираться, это в жизни пригодится. Тем более тогда я уже занималась фитнесом, зарабатывала этим, и мне казалось, что одно с другим вполне сочетается.

— Но работать по специальности вы не собирались?

— Нет, довольно быстро стало понятно, что это совсем не моя история. Учебу я скорее воспринимала как обязательный этап: нужно было получить диплом и двигаться дальше.

— И в итоге музыка стала тем, что соединило весь ваш предыдущий опыт?

— Абсолютно. Весь мой предыдущий опыт — блог, визуальное мышление, работа с кадром, образом, подачей — в какой-то момент собрался в одной точке. И этой точкой стала музыка. Когда «Годзилла» зашла, я поняла: все, отсюда уже не свернуть. Значит, надо идти дальше и заниматься этим всерьез.

— Вы ведь сами пишете и слова, и мелодии?

— Да. Аранжировку мне, конечно, делают, но я всегда прихожу со стихами и мелодией. То есть сама основа песни — моя. Я могу принести интонацию, напев, внутреннее ощущение — и для меня это абсолютно естественный процесс.

Песня у меня вообще рождается очень органично: сначала появляется строчка, потом я сразу слышу, как она должна лечь, как должна развиваться мелодия. Для меня это не конструктор, собранный из отдельных частей, а цельное внутреннее чувство, которое постепенно оформляется в песню.

— Отсутствие музыкального образования вам когда-нибудь мешало?

— Скорее наоборот, это давало мне свободу. Я не была зажата никакими правилами и с самого начала не думала ни о критике, ни о том, что что-то нельзя или будто есть какой-то один «правильный» способ. Поэтому просто писала так, как слышала.

Мне кажется, человек, который жестко воспитан внутри профессиональной системы, иногда сам себе не позволяет сделать что-то странное, дикое, интуитивное. У меня этого внутреннего запрета не было.

— Когда песня становится популярной, свобода заканчивается и начинается сцена. А это уже совсем другая история.

— Да, для меня это действительно был шок. Когда «Годзилла» выстрелила, вдруг стало очевидным: теперь нужно выходить к людям. А у меня не было ни концертного опыта, ни сценической практики, ни даже понимания, как вообще себя вести на сцене. В студии ты существуешь в одном состоянии, а концерт — это совершенно другое. Там адреналин, паника, ты не слышишь себя, теряешь ощущение реальности.

— Помните свой первый выход на сцену?

— Конечно. И это было очень тяжело физически. Не в смысле «я просто волновалась», а по-настоящему: мутнеет сознание, не чувствуешь ног, кажется, что вот-вот можешь упасть. Тогда я все собирала с нуля — вместе с такой же начинающей командой. Никто толком не знал, как это должно работать, и я в том числе. Сейчас сразу вижу на сцене новичков — по тому, как человек держит микрофон, как двигается. Но это нормально. Когда начинаешь что-то новое, ты имеешь право быть учеником.

— И страх вас не останавливал?

— Страшно, конечно, было. Но когда понимаешь, куда идешь, просто продолжаешь двигаться. Первый раз почти всегда неидеальный. Будут и комментарии, и хейт. Но если тебя обсуждают, значит, это уже работает, значит, ты заметен. Для меня это давно не трагедия.

Чем ярче ты горишь, тем больше вокруг тебя шума. И это мне кажется абсолютно нормальным: люди всегда сильнее реагируют на то, что невозможно не заметить.

— Вы читаете, что о вас пишут?

— Раньше читала. Еще в тот период, когда меня знали как фитнес-тренера. А сейчас — нет. Какая разница, что обо мне говорят, если моя музыка реально помогает людям. Для меня самое ценное — когда человек пишет, что песня помогла ему выйти из сложного периода, дала энергию, опору. Значит, все не зря.

— Валерия, вы производите впечатление очень сильного человека, который привык справляться со всем самостоятельно. Есть ли рядом люди, с которыми можете поделиться переживаниями?

— У меня, честно говоря, нет внутренней потребности выговариваться. Я из тех людей, кто многое проживает внутри себя. Если мне нужно что-то разобрать, я иду к специалисту, например к психологу. А делиться просто ради того, чтобы поделиться, мне никогда не было близко.

Мне кажется, важно самому быть для себя опорой, понимать, куда ты идешь и зачем.

— В одном из интервью вы упоминали, что в детстве сталкивались с буллингом. Откуда у этой истории растут корни?

— Мне кажется, ощущение, что со мной что-то не так, появилось очень рано. С детства я чувствовала себя немного странной, как будто чуть в стороне от остальных. А потом были ситуации, которые это ощущение только усиливали.

Например, я пела в хоре, и однажды мне дали сольную партию — песню про полную девочку. Я тогда была совсем маленькой и даже не думала о себе в таких категориях. Но бабушка услышала текст, возмутилась, пришла со мной к педагогам и устроила настоящий скандал: как можно давать пухленькому ребенку такую песню? И кажется, именно в тот момент я впервые посмотрела на себя чужими глазами и подумала: подождите, это что, правда про меня?

Такие вещи очень глубоко врезаются в память. Потом уже были и буллинг, и неуверенность, и ощущение собственной «неправильности». Но со временем я поняла важную вещь: если ты сам внутри чувствуешь себя «не таким», это считывается окружающими. И только когда начинаешь разбираться с этим изнутри, по-настоящему становишься свободнее.

— И в какой-то момент вы начали выстраивать себя заново — в том числе через спорт?

— Да, спорт во многом стал для меня формой протеста. Причем довольно жесткой. Я вообще человек очень дисциплинированный: если у меня есть цель, могу жить по режиму, все контролировать, выстраивать питание буквально по минутам. Если нужно было поесть в определенное время, меня не волновало, где я нахожусь: могла делать это даже на занятиях в университете.

Со временем начала серьезно заниматься, изучать тренировки, питание, получила диплом фитнес-тренера. И действительно чувствовала себя на своем месте: я хорошо понимаю тело, вижу, что нужно человеку.

Но позже пришло другое понимание: одной дисциплины недостаточно. Важно, из какого состояния ты это делаешь. Потому что если за ним стоит внутренняя боль, желание доказать, понравиться, стать «достаточной», в какой-то момент этого становится мало.

Настоящая опора появляется только тогда, когда ты делаешь это для себя. Когда это не про доказательства, а про внутреннее согласие с собой.

— Валерия, а в какой семье вы выросли? Это ведь тоже сильно влияет на ощущение себя.

— Я в жила с мамой и бабушкой, а папа — отдельно. Но он всегда присутствовал в моей жизни, просто отношения у нас были, наверное, немного осторожные. Когда человек не живет рядом с тобой, между вами неизбежно возникает дистанция: вы как будто не до конца понимаете, как выстраивать близость, о чем говорить, в чем соприкасаться.

Семья у меня очень творческая. Мама пишет стихи, дед тоже писал. Вообще, в них было много нереализованного творческого потенциала: мама, мне кажется, могла бы играть в театре, сниматься в кино, танцевать. Но так сложилась жизнь, что все это осталось неосуществленным.

Наверное, это тоже сильно на меня повлияло. С одной стороны, я росла с ощущением творческой среды, а с другой — довольно рано поняла, как легко человек не реализует свой потенциал, если однажды не решится пойти до конца.

— Интересно, у вас были или есть кумиры в музыке?

— Кумиры — нет, никогда. Но был артист, к которому у меня очень теплое чувство с детства, — Андрей Губин. Я очень хорошо помню эту картинку: маленькая квартира, бабушка, старый телевизор, «Такие девушки как звезды» — и я, совсем еще девочка, смотрю на него и думаю: вот он мне нравится. Наверное, это была моя первая любовь. Я вообще с большим уважением отношусь ко всем артистам, которые прошли свой путь в музыке, потому что это на самом деле очень тяжело.

— А совместные работы, фиты — это сейчас интересно?

— Пока не очень. Были предложения, но не считаю, что это нужно делать потому, что «так надо». Если совпадет энергия, голос, внутреннее ощущение — тогда да. А если нет, значит, не время.

— А вы точно чувствуете, сработает трек или нет?

— Да, у меня есть это ощущение. Я могу услышать кусок песни, даже чужой, и понять, зайдет он или нет. Наверное, у меня в этом смысле какое-то продюсерское чутье: я понимаю сильные стороны артиста, чувствую, в каком направлении ему лучше двигаться.

— Если заглянуть чуть вперед, у вас есть ощущение, куда вы хотите прийти, какой-то план на будущее?

— Я скорее из тех, кто идет и делает, чем из тех, кто все просчитывает на десять лет вперед. Нет ощущения, что я должна жить по какому-то жесткому плану.

Но при этом у меня есть внутреннее понимание, что хочу сделать в ближайшем будущем. Я, например, точно знаю, что за два года намерена реализовать все, что сейчас у меня есть в голове. И я уверена, что это получится.

Если оглянуться назад, на то, какой я была пять лет назад, — разница колоссальная. И если за это время произошел такой скачок, значит, дальше возможно еще больше.

Беседовала Екатерина Филимонова