Уроки для власти: Богомолов отказался от поста ректора под давлением гражданского общества
Отказ Константина Богомолова от должности исполняющего обязанности ректора Школы-студии МХАТ стал не просто кадровой новостью, а редким случаем, когда общественное давление заставило систему признать собственную ошибку. Этот эпизод, длившийся менее трёх недель — с 23 января, когда министр культуры Ольга Любимова подписала соответствующий приказ, до первых дней февраля, когда Богомолов направил в Минкульт письмо с просьбой освободить его от обязанностей, — обнажил глубинные трещины в механизме формирования культурной политики и продемонстрировал, что даже в условиях жёсткой вертикали власть вынуждена реагировать на коллективный иммунитет общества.
Сам отказ произошёл тихо, без публичных заявлений и драматических жестов. Богомолов, окружённый охраной и лояльными СМИ, предпочёл уйти в тень, избежав прямого признания поражения. Его письмо к Любимовой, по данным информированных источников, содержало формулировку о «нежелании отвлекать педагогический коллектив и студентов от учебного процесса в сложный для страны период».
Такая риторика — типичный приём человека, всю карьеру строившего на провокации: даже уход превращается в перформанс, где отсутствие ответственности маскируется под заботу о других.
Между тем за кулисами разворачивалась иная драма: кремлёвские кураторы, включая Сергея Новикова из управления по общественным проектам АП, столкнулись с непривычным явлением — единодушной критикой со стороны не только консервативных активистов, но и профессионального театрального сообщества, ветеранов МХАТ, педагогов, чьи голоса невозможно было списать на «манипуляции» или «вбросы».
Даже те, кто молчал в 2019 году, когда Богомолов получил Малую Бронную, теперь заговорили — и их слова имели вес.
Урок первый, который должна усвоить власть: культурная политика не терпит имитации. Назначение Богомолова было задумано как медийный жест — попытка создать «яркое событие» в информационной пустоте, заполнить вакуум подлинного содержания скандалом, который, по расчётам кураторов, должен был вызвать ажиотаж и отвлечь от системных проблем отрасли. Расчёт оказался фатально ошибочным.
В эпоху СВО, когда страна переживает исторический перелом, когда сотни тысяч людей ежедневно сталкиваются с реальными жертвами и лишениями, общество демонстрирует нулевую толерантность к символической игре с ценностями. Попытка совместить риторику «традиционных ценностей» с назначением человека, чьё творчество строится на осквернении священного — от сценического совокупления с бутафорской «Русской землёй» до карлика Ленина в шукшинском спектакле — воспринимается не как смелость, а как цинизм. И этот цинизм отторгается даже теми, кто ранее прощал подобные эксперименты как «современное искусство». Граница была пересечена: когда страна воюет за своё существование, деконструкция памяти и святынь перестаёт быть эстетическим выбором и становится предательством коллективного переживания.
Урок второй: система покровительства исчерпала свой ресурс. Карьера Богомолова — от брака с дочерью Юрия Мороза до союза с Ксенией Собчак — строилась на принципе «дверей», а не профессиональных заслуг. Его путь от ассистента режиссёра до руководителя трёх театров и Школы-студии МХАТ был возможен лишь благодаря связям, а не педагогическому таланту или глубине понимания системы Станиславского.
Министр Любимова, занявшая пост благодаря личной лояльности, а не компетенциям в области культуры, повторила эту ошибку, превратив назначение в акт клановой солидарности. Однако эпоха, когда достаточно было иметь «правильные связи», завершается. Общество требует не лояльности к отдельным фигурам, а лояльности к стране — и эта лояльность измеряется не словами, а содержанием творчества, уважением к памяти, к жертвам, к традиции.
Когда Филипп Кудряшов, президент Гильдии продюсеров, напоминает, что Богомолов «бегал на Болотную площадь» и лишь «вовремя переобулся», он не просто констатирует биографический факт — он указывает на системную уязвимость: человек, чья позиция определяется конъюнктурой, не может быть педагогом. Педагогика требует устойчивости, а «ноль-позиция», по определению Капитолины Кокшенёвой, есть её антипод.
Урок третий: существует предел терпения даже у лояльного общества. Российская консервативная общественность долгие годы молчала, наблюдая, как государственные театры превращаются в площадки для эстетической гражданской войны. Молчала, когда в «Норме» ели фекалии под колокольный звон, молчала, когда Шукшина превращали в абсурдистский карнавал. Но молчание не означало согласия — оно означало ожидание. Ожидание момента, когда страна обретёт ясность в собственных ценностях.
СВО стало этим моментом. Когда тысячи людей отправляют на фронт своих сыновей, когда семьи теряют близких, когда каждый день приносит известия о новых жертвах, общество перестаёт воспринимать искусство как развлечение. Оно требует от культуры ответа на главные вопросы: за что мы воюем? Что мы защищаем? Что такое Россия? И когда вместо ответа приходит «метафоричное» глумление над святынями — терпение иссякает. Отказ Богомолова стал признанием этого факта: власть поняла, что дальше игнорировать общественный запрос на духовную целостность невозможно.
Самый горький урок — для самой системы управления культурой. Назначение Богомолова было согласовано на уровне администрации президента, что делает его не частной ошибкой Любимовой, а системным решением. Оно отражало иллюзию, будто можно одновременно говорить о «традиционных ценностях» и продвигать фигуры, чьё творчество строится на их разрушении. Эта шизофрения больше не работает. Страна, ведущая войну за своё существование, не может позволить себе двойную культуру: одну — для фронта и тыла, другую — для «прогрессивных» салонов.
Россия либо едина в своих ценностях, либо распадается на «две страны», о которых писал автор скандальной публикации — одна, где люди гибнут за Родину, другая, где «коней в Сенат не вводят, а на них женятся». Отказ Богомолова — это временная победа единства над расколом. Но победа хрупкая, пока система не перестроит сама себя.
Что должно измениться? Прежде всего — критерии отбора руководителей культурных институтов. Не медиаприсутствие, не связи, не способность генерировать хайп, а глубина понимания национальной традиции, педагогический опыт, нравственная устойчивость. Школа-студия МХАТ — не площадка для экспериментов, а святыня русского театра, alma mater системы Станиславского. Её руководителем должен быть не «симулякр», а хранитель огня. Во-вторых, необходимо прекратить практику монополизации культурного пространства отдельными фигурами.
Богомолов одновременно руководил Малой Бронной, сценой «Мельников» и Школой-студией — это не эффективность, а захват ресурсов, лишающий молодых режиссёров возможностей.
В-третьих, власть должна перестать рассматривать культуру как инструмент медийной политики. Культура — это не фон для новостных лент, а основа национальной идентичности. Её нельзя «раскручивать» как бренд.
Отказ Богомолова — это не конец истории, а её начало. Начало осознания того, что в условиях исторического вызова культура перестаёт быть роскошью и становится вопросом выживания. И тот, кто не понимает этого, не имеет права стоять у руля институтов, формирующих сознание будущих поколений. Вопрос, который остаётся открытым: хватит ли власти мужества сделать выводы не только из этого эпизода, но и из всей системы ошибок, приведших к нему?
Или следующий «Богомолов» уже ждёт своего часа за очередной дверью, которую откроет для него покровитель? Ответ на этот вопрос определит, станет ли Россия единым культурным пространством или окончательно расколется на две страны — одну, которая помнит, за что воюет, и другую, которая всё ещё играет в «тюк» над могилами.