Адвокатская одиссея: как Барщевский обменял госслужбу на свободу совести?
Накануне своего семидесятилетия Михаил Барщевский сделал ход, который многие могли бы посчитать парадоксальным, но который, по сути, лишь подтвердил его жизненное кредо. Человек, четверть века отдававший себя государственной машине на самом высоком уровне, вдруг покинул властные кабинеты. Куда? Обратно, в созданную им же в 1990 году адвокатскую коллегию. Это не отступление, не закат карьеры, а, скорее, возвращение к истокам, к той самой профессии, где, по его глубокому убеждению, главное — не сухой закон, а живой человек.
Зачем уходить, когда ты на вершине?
Барщевский покинул посты уполномоченного при Конституционном Суде, члена коллегии Правительства и заместителя министра юстиции в момент, когда его авторитет был неоспорим, а влияние — весомо. В среде высокопоставленных чиновников, где карьерные амбиции часто заглушают все остальные голоса, такой жест кажется почти немыслимым. Но для него это решение не было спонтанным. К 70 годам, как он сам, вероятно, решил, его миссия на государственном поприще была выполнена. От Московского маргаринового завода до адвокатской практики, через четверть века службы государству — это путь, который привёл его обратно туда, где формировался его профессиональный стержень. Возвращение в коллегию «Барщевский и партнёры» — это не шаг назад, а осмысленное продолжение дела, начатого 35 лет назад. Это акт верности себе в эпоху, когда многие готовы менять убеждения, словно перчатки, ради карьерных возможностей.
В основе профессиональной философии Барщевского лежит принцип, унаследованный от легендарного Генриха Падвы: адвокат не должен допытываться у клиента, что произошло на самом деле. Эта позиция, словно эхо старой школы российской адвокатуры, оберегает юриста от морального выгорания. Ведь если ты защищаешь человека, которого внутренне считаешь виновным, зная о его преступлении, то неизбежно оказываешься на распутье: либо скатываешься в цинизм, либо ищешь забвения, чтобы заглушить голос совести. Чтобы сохранить эту внутреннюю целостность, Барщевский сознательно избегает дел об убийствах и изнасилованиях. Он не готов рисковать тем, что его профессиональная победа обернётся оправданием настоящего преступника. Точно так же он обходит стороной споры о месте жительства детей после развода: здесь цена ошибки слишком велика, а последствия его слов могут оставить неизгладимый след в детской душе. Такой подход, возможно, покажется некоторым отступлением от общепринятых профессиональных норм. Но для Барщевского это не что иное, как условие сохранения собственной человечности, а значит, и способности продолжать свою работу.
Гонорар и совесть: какой ценой измеряется успех?
В мире, где гонорары адвокатов часто становятся предметом публичных скандалов, Барщевский придерживается строгой внутренней бухгалтерии, которая выходит за рамки привычных финансовых расчётов. Две трети дел он ведёт по рыночным ценам, а вот треть — полностью бесплатно. При этом его высокий социальный статус совершенно не отрывает его от реальности: он не живёт в роскоши, сохраняя связь с повседневной жизнью большинства. После тяжёлого инфаркта в 2018 году, когда врачи давали самые мрачные прогнозы, в критические минуты его не терзали мысли о карьере или накопленном имуществе. Перед глазами вставали лица тех, кому он когда-то протянул руку помощи, и их благодарность казалась единственным настоящим достижением. Для него это было окончательным подтверждением: истинная ценность профессии измеряется не объёмом банковских счетов, а реальной способностью изменить чью-то жизнь к лучшему. Такая позиция глубоко укоренена в его «арбатско-чеховском» воспитании, предполагающем скромность, деликатность, отказ от причинения боли и внутреннюю ответственность даже тогда, когда внешний контроль полностью отсутствует.
Театр, литература, ответственность: кто формирует современный культурный код?
Помимо юриспруденции, Барщевский реализовал себя на ниве творчества. С 2005 года он является членом Союза писателей России, а также основателем театра «Неформат». Его театр принципиально ставит только современную драматургию, сознательно отказываясь от классики и зарубежных пьес. Это не идеологический выбор, а стремление говорить о дне сегодняшнем, о том, что волнует здесь и сейчас. Он критически оценивает состояние современного книжного рынка, отмечая, что подавляющее большинство публикуемых произведений не несёт ни художественной, ни идейной ценности. Люди всё чаще предпочитают визуальный контент, и это вполне объяснимо: чтение требует усилий, просмотр же — нет. Однако, по его мнению, в этой тенденции кроется серьёзная угроза — доминирование иностранного медиаконтента на фоне почти полного отсутствия качественных российских произведений, способных отразить нашу современную реальность. В кино и театре предпочитают «безопасные» темы: войну, историю, сказки, стараясь избегать острых социальных и экзистенциальных вопросов. Именно поэтому он считает Союз писателей необходимым институтом, но не как закрытый клуб избранных, а как организацию, призванную консолидировать авторов, включая сценаристов и драматургов, вокруг общей задачи — формирования актуального культурного кода страны.
Барщевский сдержанно, но критически оценивает последние десятилетия развития высшего образования в России. Он указывает на фатальную ошибку массовизации дипломов, когда коммерческие вузы штамповали документы за деньги, не требуя реальных знаний. Сегодня, по его мнению, мы наблюдаем постепенное возвращение к разумному балансу: растёт престиж среднего профессионального образования, а высшее вновь становится привилегией, требующей серьёзной отдачи. Но особую тревогу вызывает гуманитарный компонент. По его глубокому убеждению, в вузах всех специальностей — от инженерии до программирования — необходимо ввести обязательный курс русской литературы и языка на продвинутом уровне. Это не просто пересказ сюжетов, а глубокий анализ идей, философских концепций, формирование навыков аргументированной речи. Он проводит параллель с советской системой, где идеологические дисциплины были обязательны для всех, но предлагает заменить их на нечто более устойчивое и универсальное — культурное наследие, которое делает человека говорящим, думающим, отвечающим за свои слова. Чистая обувь и правильная речь — по его выражению, — это не просто внешние атрибуты, а важнейшие признаки истинной образованности в любом обществе.
Поколения и связь: от октябрят до правнуков
Поддерживая молодёжные инициативы, в частности «Движение Первых», Барщевский видит в них не инструмент идеологической обработки, а попытку создать единое общество, где каждый человек начинает чувствовать себя частью чего-то большего. Участие в коллективных делах, даже самых простых — например, написание писем одиноким пожилым людям — формирует у ребёнка осознание принадлежности к общему пространству, к стране, к её истории. Он отмечает, что сегодня в обществе формируется новая идеология — не навязанная сверху, а выросшая снизу, в условиях кризиса и ответственности. Она основана на патриотизме, волонтёрстве, личной инициативе и готовности пожертвовать чем-то ради общего блага. Такая идеология, по его мнению, способна объединить различные социальные слои, преодолев имущественные и культурные разрывы.
В свой 70-й день рождения Барщевский не строил грандиозных планов. Его новая задача — дожить до появления правнуков. Внуку 25 лет, и пока он не оправдывает дедовых ожиданий — но в этой фразе нет раздражения, лишь лёгкая ирония и глубокая ответственность за преемственность поколений. Он не верит в Бога, но верит в совесть как в высшую инстанцию, перед которой каждый должен отчитаться. И главное правило, которым он руководствуется, звучит предельно просто: оставайся человеком в любой ситуации — это и есть истинная мера успеха.