Самоцветы для Парижа. 18
(Продолжение)
(3) Екатеринбург. Июнь 1918 года
Юровский, один из руководителей Уральской Чрезвычайной комиссии, пригласил следователя по очень срочному делу.
— Ну и гусь этот Вологжанин, — Юровский протянул Николаю Ивановичу свернутый вдвое лист бумаги. — Полюбуйтесь!
Следователь скользнул по первым строчкам и удивился:
— Это частное письмо?
— Не совсем... Да вы читайте, читайте.
Наконец Николай Иванович наткнулся на подчеркнутое карандашом и прочел вслух: «Вполне подходит для нашей операции и ротмистр Владислав Антонович Вологжанин. В бытность свою в гвардии собственноручно расстрелял большевика-агитатора, чего ему не простили аристократические чистоплюи. Я мог бы поручиться за этого надежного офицера...»
— Офицеры офицера судили? — недоумевал следователь.
— Да, в гвардии сохранялось благородство русской армии, офицерская честь превыше всего. А ротмистр убил человека без суда и следствия, как последнюю собаку. Мы должны еще выяснить имя этого рядового партии.
Юровский задумался, провел ладонью по черной бородке.
— Откуда письмо, Яков Михайлович?
— Перехвачен курьер с секретными инструкциями из Симбирска, от Каппеля. Кое-кого, благодаря этому письму полковника, удалось обезвредить. Вологжанина взяли на заметку, но не знали, где он пребывает.
— Я как чувствовал, что тут не только изумрудами пахнет! Не за что схватиться было, но теперь я прижму его фактом. Можно, допрошу Вологжанина сию минуту?
— Надо, Николай Иванович, надо. Время дорого, а его мало. Чехи с белыми близко.
(4) Екатеринбург. Июнь 1918 года
Дежурный совсем недавно — еще чай не успел выпить — водворил Вологжанина под замок, но приказу не удивился. И не такое бывало в этом доме.
Загремели ключи, и в коридоре появился Вологжанин. Он был обескуражен повторным, почти без передышки вызовом на допрос. Понял, произошло что-то непредвиденное. И вряд ли приятное для него.
Следователь ждал его стоя. Он был сух и корректен.
— Гражданин Вологжанин, сожалею, что вынужден прервать ваш сон, но дело не терпит отлагательства...
Мрачной тенью качнулся ротмистр.
Резко заныло сердце. Проснулся тот давний страх перед большевиками, который он старательно загонял внутрь, топил в призрачной надежде на счастливый исход. Когда следователь попросил вспомнить подробности фронтового убийства, у Вологжанина не хватило выдержки. Он заскрипел зубами, и страх, таимый эти годы, выплеснулся наружу. С ротмистром случился нервный припадок. Он не отрицал ничего. Только об изумрудах молчал...
«Господи! — бессвязно взывал Вологжанин. — Если ты есть, сделай так, чтобы Макарка пропал вместе с запиской! Чтобы он сдох! Утонул!.. Господи!»
Бог молчал.
Только желтое расплывчатое пятно лампочки вздрагивало и пригасало.
Утром Вологжанин не поднялся.
Спешно вызванный медик засвидетельствовал смерть, как результат затяжного сердечного приступа.
( Продолжение следует)
К предыдущим главам.
А.Чечулин . Самоцветы для Парижа. 1989г.